вторник, 21 июля 2009 г.

«В нашей квартире было тепло и уютно»,— писал Хемингуэй однажды, впрочем, нет, не однажды, он часто любил фиксировать тот момент в ощущении жизни, когда ему или кому-либо из его героев становилось тепло и уютно.
Это могло бы.ть не только дома, но и в кафе, где можно развернуть блокнот и начать работать, или еще в каком-нибудь, казалось бы, неподходящем месте. Но всегда это ощущение возникало в таком месте, где вдруг наступало душевное спокойствие.
Он очень любил эти два слова — тепло и уютно, и часто их в самых разных книжках повторял.'
Герой его последней книги очень любит свой дом, похожий на крепость или на корабль, способный выдержать ураган.
Он любит, когда зимой потрескивает камин, он любит смотреть на свой дом даже издали, и от одного вида его дома у него на душе становится спокойно.
Хемингуэй это пишет не только про Томми Хадсона, которому немало лет, но и про себя, когда ему было всего двадцать пять.
Любитель приключений, путешествий, боя быков, охоты, человек, знающий, что такое война по собственному опыту, и так безжалостно и трезво умеющий писать войну и все несчастья, с нею связанные,— кровь, смерть, увечье,— человек, так остро чувствующий всякую душевную и физическую боль и умеющий все это так сильно описать, этот человек очень любил душевное спокойствие и тот момент, когда «тепло и уютно».
Впрочем, кто не любит такие моменты?
Но одно дело, когда любят их люди и по натуре своей спокойные, а другое — когда это любит непоседа, охотник
и воин.
Именно у него по-особому звучит каждый раз эта фраза о душевном спокойствии, о тепле и уюте.
Именно у него всегда чувствуешь, что уют и тепло — не вечны.
И душевное спокойствие — тоже.
Тяга в камине была хорошей, и в теплой комнате было приятно работать — как часто прибегает он к описанию подобного ощущения, и каждый раз у вас отчего-то пробегает легкий холодок по спине.
— Говорят, что счастье скучно, потому что скучные люди нередко бывают счастливы...

Его герои часто не спят по ночам, их терзает бессонница. И в эти ночные часы они пробегают мысленно свою жизнь и вспоминают всех людей, которые их когда-то окружали, и им хочется, чтобы эти люди всегда оставались с ними.

Его герои часто остаются одни, не то чтобы они искали одиночества, а так получается, что им часто приходится оставаться одним, даже когда не хочется, и тогда Хемингуэй удивительно описывает, что эти люди чувствуют и что вообще с ними за эти часы происходит.

Он любил подробно рассказывать о том, как он или тот, кого он описывает, идет по улице, и назвать эту улицу, и сказать, что потом можно завернуть в такой-то переулок и по нему можно пройти на другую улицу вот с таким названием, и что слева на этой улице находится то-то, а справа то-то.
И все эти названия улиц в его повествованиях говорят и об одиночестве и о том, что, будучи одиноким, человек остро живет, остро фиксирует, и оттого иногда даже кажется, что Хемингуэй любит одиночество или, во всяком случае, любил его описывать.
Правда, при этом он должен знать, что можно прервать это одиночество, когда захочется, и тогда рядом окажется женщина, которую ты любишь, и дом и дети.

Полковник, который в Венеции ждет свою девушку, утром слишком рано проснулся, а девушки, особенно красивые, спят очень долго. И оттого у него много часов одиночества впереди.
И тогда Хемингуэй начинает очень подробно описывать эти минуты, часы, и утреннюю улицу, и пустой рынок, и номер гостиницы, где в одиночестве ждет полковник.
И все это не тягостно, оттого что все это жизнь, и когда ты один, то ведь и тогда ты живешь. А еще это интересно описывать потому, что скоро придет она, что долго ждать, а ожидание это так остро.

Хемингуэй не пропустит как будто ни одного вкусового или зрительного ощущения, описывая это ожидание, и это так же существенно, как если бы он описывал биение сердца.
У его героев, даже когда они пьяны, кажется, нет мыслей и ощущений стертых, мутных. Они, эти мысли,— как камушки в воде — отчетливы и рельефны.
Хорошо, чтобы были улицы, которые тебе приносили бы радость даже одним названием, и чтобы был дом, и жена, и дети, и чтобы не шалило здоровье, и чтобы работа была, потому что работа на случай беды — самое хорошее лекарство.
А еще хорошее лекарство — любить жизнь, ибо ведь ничто не вечно, и однажды ты уже не сможешь надеть вот эти старые, купленные Бог знает когда ботинки, удобную рубаху и этот свитер.
И для того чтобы понять, что все это совсем не банально, нужно читать Хемингуэя, который был моден, а потом стал не моден, но который вечно останется Хемингуэем, ибо нет все же ничего лучше, чем простая нормальная правда.

— Отчего вы так любите его? — однажды спросила меня одна американка.— Ведь он же кондовый гуманист.
Потом она сама засмеялась и добавила:
— Это не модно, но вечно.
А я подумал, что слово «кондовый» в приложении к чему-либо другому звучит, возможно, не так уж приятно, но в сочетании со словом гуманизм оно, на мой взгляд, прекрасно.

...Говорят, что счастье скучно,— думал я, лежа с открытыми глазами,— потому что скучные люди нередко бывают счастливы, а люди интересные и умные умудряются отравлять жизнь себе и всем вокруг ...Мне бы хотелось... мне бы хотелось... чтобы рисовал, как Леонардо, и был живописцем не хуже Питера Брейгеля; или пользовался непререкаемой властью над всяким злом и умел безошибочно распутывать его в самом начале и пресекать легко и просто чем-нибудь вроде нажатия кнопки... Хорошо бы ко всему тому быть всегда здоровым и жить вечно, не разрушаясь ни телом, ни душой... Хорошо бы... хорошо бы...

Комментариев нет: