вторник, 17 марта 2009 г.

...Печорин — жестокий молодой человек. Конечно, возникает вопрос, имеет ли он право на эту жестокость. Но вначале о том, почему он такой жестокий. По птому поводу высказывались уже сотни мыслей. Но главная в том, вероятно, что у него нет любви, нет идеалов, что чуть ли не с детства он воспитан в холодном презрении ко всему. Воспитан всем окружением, всей ничтожностью окружения. Воспитан дворянской спесью, офицерской средой, воспитан собственной удачливостью, когда женщина так доступна, что не представляется божеством.
Однако странно — при почти одних и тех же условиях появляется не только Печорин, но и Лермонтов. Не знаю, оттого ли, что особый талант, оттого ли... Впрочем, особый талант — это уже другие условия.
У одного есть занятие — литература. У другого вообще нет никакого занятия. Нет хотя бы малого душевного занятия для себя или огромного для общества, есть времяпрепровождение среди людей, которых он не уважает, над которыми смеется.
Но ведь и Лермонтов тоже смеялся и тоже презирал?..
Однако этот запал не уходил на то, чтобы мучить людей. Скорее, мучил себя, его тоска переливалась в поэзию. Его грусть осмысливалась и становилась творчеством.
Но ведь и Печорин вел дневник...
И начинается эта сложная связь и различие автора и героя.
По Станиславскому: ищи, где он злой, ищи, где он добрый... Вот он жесток, но вот он «романтик». Печорин часто просто отъявленный негодяй, а рядом — что-то от автора.
Скажу снова и снова, что правы те, кто требует объема.
Задумывая постановку, берешь предельную крайность, чтобы уйти от штампа. Печорин таков, каков он есть, а не тот, что в хрестоматии. Он — злой.
Теперь опять, вероятно, надо искать, где он «добрый»...
Но все равно остается вопрос: почему он такой?
Или я пропустил какую-то возможность, чтобы объяснить? И надо ли объяснять?
«Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает басни,  если в конце ее не находит нравоучения»,— писал Лермонтов в предисловии к «Герою нашего времени».           
Но ведь наша публика уже не так молода и простодушна.
К тому же «нравоучение» Лермонтова состояло в том, что он опроверг мнение, будто ставит в пример безнравственного человека как героя нашего времени. И дал понять,  что этот человек — собрание пороков.
Значит, мы правы,  когда сбиваем весь «романтизм».
Но в этом «нравоучении» — и доля иронии Лермонтова.
Так же, как Мольер в «Дон Жуане», Лермонтов не просто отстранился от своего героя, он в чем-то выразился в нем. Оттого это не просто «отрицательный» образ, но драматический.
Но тут снова встает проклятый вопрос об объемности.
Между тем я уверен, что для сегодняшнего фильма или спектакля по «Герою нашего времени» нужна резкая, новая трактовка, чтобы повесть так же сильно задела, как задевала раньше.
Конечно, эта трактовка должна исходить из самой вещи, но только не из ширпотребных, расхожих представлений о «классическом герое». Эти представления, хотя бы уже потому только, что речь идет о классическом произведении,  всегда  как  бы  облагораживают героя.
Как прекрасно и обтекаемо наше представление об Онегине. И как мало мы бываем шокированы оперным его изображением. Мы привыкли к этому баритону, к этому костюму и походке. Мы прощаем и возраст артиста и его чересчур полные щеки. Мы уже привыкли к этому.
Но вот какой-либо дерзкий человек решится сыграть Онегина  в драме. 
Простим ли мы ему его собственное лицо, его живую трактовку?
Простим, если эта трактовка будет объемная. Но не будет ли эта объемность близка к той же общеклассичности?
Я не утверждаю, что это так, но я не могу отделаться от этих вопросов. Их разрешит, пожалуй, только практика. К тому же — обширная практика.

Комментариев нет: